Гоголь и Виельгорские

С семьей Виельгорских Гоголь сошелся особенно близко после смерти в 1839 г. в Риме «у него на руках» многообещавшего, даровитого Иосифа, в котором многие видели в будущем «правую руку Царя» и о котором сам Гоголь отзывался, как о «будущем украшении» царствования Александра Николаевича. Простудившись на пожаре Зимнего Дворца Виельгорский, которому незадолго до того осколок разорвавшегося на испытании артиллерийского снаряда сильно ранил бок, схватил ревматизм в бедре; болезнь перешла на легкие и, когда его отправили лечиться в Рим, не было уже надежды на излечение. Гоголь не отходил от больного, живя, как он выражался, «его умирающими днями».

Поселившись в дружной и столь гармонировавшей с настроением самого Гоголя семье, считавшей себя искренно обязанной ему за его заботы об умершем юноше, Гоголь быстро завоевал полное доверие «старой графини» Луизы Карловны, поверявшей ему все свои горечи и невзгоды, порожденные потерей горячо оплакиваемого ею сына, невольной разлукой с обожаемым с детских лет мужем и опасениями за здоровье старшей дочери. Несмотря на всю любовь свою и глубокое уважение, которые питал Гоголь к этой внешне холодной, но связанной с ним своими мистически-религиозными стремлениями светской даме, переживания ее зачастую докучали и без того нравственно неуравновешенному Гоголю.

Он опешил тогда покинуть на время гостеприимный кров и уходил куда-нибудь подальше, в горы. Графиня считала, что Гоголь «очень много способствовал к утешению ее уныния». Гоголь же отнекивался и «как прямой и честный человек», заявлял, что ее «обманула собственная доброта души» и что только перед самым его отъездом из Ниццы графиня, «исполняя просьбу уезжающего стала покойной».

Перейдя постепенно на роль «утешителя-друга», Гоголь, по своему обыкновению, усмотрел в этом перст Божий и утверждал, что «Провидение не без цели поместило его» в доме Виельгороких, а свое призвание видел в вызывании «душевных ответов», которые должны были препятствовать графине и ее детям предаваться унынию, в которое они впадали под впечатлением жизненных неудач. Влияние Гоголя было так благотворно, что, например, гр. С. М. Сологуб в 1845 г., в Париже, сильна расстроенная светским, рассеянным образом жизни мужа, вспоминала дни, проведенные с Гоголем в Ницце.

Гоголь сблизился особенно с третьей дочерью Виельгорских — Анной Михайловной, в которой он стремился вызвать интерес к русской литературе, русскому языку, всему «русскому» вообще. Она привыкла, как и остальные члены семьи, изъясняться преимущественно по-французски, так что об этом даже в одном из своих писем к Гоголю позднее указывала.

Говорила она, видимо, много, и вскоре между ними установились самые дружеские отношения, позволявшие Гоголю называть ее «добрым другом», «благоуханнейшей» и «благодатной». Виельгорская же себя величала его «приятельницей» и, забавляясь чтением «Вечеров на Хуторе», говаривала, что не узнает Гоголя в его сочинениях.

В дальнейшем, как известно, интимная дружба с Анной Михайловной, породила в Гоголе несбыточную мысль видеть ее своей женой, мечту, от которой ему пришлось, однако, отказаться из-за неравенства их социального положения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *