Образ и воображение Луи Арагона

«Реальность» искусства оказывается у Арагона даже порядком выше жизненной реальности, своего рода реальностью в квадрате, ибо она ведет в «зазеркалье», в мир сокровенного, обнаружимого лишь средствами искусства. Бездонная глубина литературного пространства создает своего рода «rarriere-texte», как определяет Арагон, глубинный фон его романов. Сама жизнь предстает Арагону «отражением вымыслов, огромной сокровищницы вымыслов, которыми извечно грезят люди, и я — одновременно Яго, Вивьен, Вильгельм Мейстер, Чичиков, Ланселот, я сам, Жюльен Сорель, доктор Джекил, Печорин, Жиль Блаз, Том Джонс, князь Мышкин, Жеан де Сантре, кто угодно…»

Арагон неоднократно уподобляет свою жизнь «разброшюрованной книге», листы которой перепутались, и не поймешь, что за чем следует. И форма романа передает эту «разброшюрованность» жизни. Романы Арагона нельзя пересказать. Невозможно выпрямить плутающую, перегруженную, преизбыточно изобильную мешанину образов, намеков, ассоциаций, лирическую стихию, вобравшую и спутавшую этот клубок чувств — любви, ревности, трагического ощущения надвигающейся старости, смерти, мыслей о творчестве, о культуре, о жизни, о прошлом и будущем.

Луи Арагон

Тема погони за убегающим временем властвует во всех книгах этого периода: «Я бегу за временем. Как поймать его? Годы разбегаются от меня во все стороны». Время играет в жмурки. Время кружит по зеркальному лабиринту, обманывая, завлекая плутающего с завязанными глазами автора. С временем приходится хитрить, жульничать, расставив, чтобы его поймать, ловушки-персонажи, собственные отражения во времени. Сдвинутые и объективированные отражения, приобретая реальность, вступают в контакт с автором, не прикрытым маской персонажа. Так возникает «сложносочиненный», закрученный, кусающий себя за хвост «росчерк».

Например, в «Карнавале», одной из новелл «красной папки» Антуана, Арагон и Эльза Триоле, сидя в ложе, слушают «Карнавал» Шумана, исполняемый Рихтером. Их видит Пьер Удри, от лица которого ведется в этой новелле повествование. Пьеру Удри (его имя мелькнет в «Театре/Романе» как имя персонажа, именуемого Писатель) отдан эпизод из жизни Арагона — воспоминание о том, как юношей, в 1918 году, он вошел с французской армией в эльзасский городок. Здесь Удри встретился с молодой певицей и пианисткой Беттиной Книперле (следуют навеянные этим именем размышления Удри-Арагона о Беттине фон Арним и ее отношениях с Гете). Беттина играла Пьеру «Карнавал». Но Пьер Удри — образ Арагона — отделен от Арагона, ибо он не только видит Арагона теперь, в концертном зале, но и вспоминает о своем однополчанине Арагоне — военфельдшере, авторе красивых, но, как казалось Удри в ту пору, непонятных стихов.

В «Театре/Романе» Актер, которого преследует Старик, — его собственный образ в образе Старика — ощущает себя в «ловушке отражений слева, справа, перед собой». И этот воображаемый портрет, складывающийся из множества подвижных отражений, ставит его «лицом к лицу со стариком, которым он станет». Это — «сдвинутый» портрет, «сдвинутый во времени». Это «мы, которое, едва смыкнувшись, размыкается, распадается». «Я воображаю его, этого старика, Я — Старик». Воображать — это значит быть, это значит познавать себя. «Ибо ничто так но похоже на нас, как наше воображение».

Чтобы найти в романе портрет — автопортрет,— нужно повнимательнее вглядеться в «загадочную картинку» (образ, которым Арагон пользуется в книге «Анри Матисс, роман»), в светотень, играющую на лицах бесчисленных двойников автора, необходимых, чтобы передать неоднозначность, заключенную в человеке, в его сознании и подсознании, памятливости и забывчивости, петляний в собственной жизни и в Истории.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *