Странности нашей жизни: интересные явления, факты, события, странные люди и животные, необъяснимые мистические события, уникальные строения и предметы, популярные фильмы и книги, лучшие и самые дорогие дома, вещи, автомобили со всего света

Архивы

Поэтические приемы Пушкина в «Евгении Онегине»


Поэтические приемы Пушкина в «Евгении Онегине»

В «Евгении Онегине» слагаются два романа — «роман жизни» и «роман героев». Сюжет «Евгения Онегина» смыкает широкое и протяженное, нескончаемое течение бытия, в которое вовлечен автор, и завершенную, свернутую во времени историю героев, прерванную творцом и вместе с тем свидетелем их несчастной любви.

По сравнению с «Русланом и Людмилой» заметно возросла роль авторской лирики, «сентенций», отношений и рассуждений о жизни, человеческой судьбе, о героях, о самом романе, вобравших обогащенный жизненный и творческий, опыт Пушкина.

Чувства и размышления героя сопоставляются с жизнью, с авторским ее пониманием, и в зависимости от этого персонаж получает ту или иную оценку, оттенки которой чрезвычайно разнообразны — от сатиры до искренних восторгов. Так, например, о любви Ленского, которая, конечно, дорога Пушкину своим «девственным огнем», он в то же время замечает:

Ах, он любил, как в наши лета…

Это сентиментальное «ах» сразу же намекает на несколько ироническое отношение Пушкина к юному мечтателю. Поэт выступает то комментатором, то хроникером, то свидетелем или изъяснителем событий. По сравнению с поэмой «Руслан и Людмила» эта роль авторского образа в романе особенно развита и примечательна.

Читатель узнает о творческом замысле, его кристаллизации, исполнении. Понятно, что, упоминая о своем труде над «Евгением Онегиным», поэт касается не только этих вопросов, а смотрит на роман с более широкой точки зрения. Все эти раздумья разумно выделить в самостоятельную группу. В них идет речь о романе в стихах в точном смысле, а не в метафорическом («роман жизни»).

В первых строфах поэт сразу же знакомит читателя с героем, его мыслями, чувствами, своеобразием речи, а затем пишет портрет Онегина.

Обычная форма словесной «игры» помогает Пушкину одновременно изображать и отказываться от изображения, как бы принимая строгую критику «классиков». Любопытно, например, что, однажды отказавшись описать одежду Онегина, Пушкин в дальнейшем (четвертая глава, XXXVI, XXXVII) снова прекращает рассказ, едва коснувшись туалета Онегина. Он оставляет намеренно незаконченной всю строфу… То же самое относится и к иностранной лексике в целом. Вкрапления ее создают комический эффект, свойственный макароническим стихам, где родной язык пересыпан чужеземными, иностранными словами. (Макаронические стихи — шуточные или сатирические стихи, в которых слова родного языка перемежаются с иностранными словами или словами, образованными на иностранный манер).

Автор, прибегая не к прямому, а к косвенному описанию, говорит о человеке то пространно, то кратко, лаконично. Этот двойной способ характеристики одного и того же лица приобретает комический оттенок. Полемика выходит за пределы романа…

Следующие строфы (XXXVIII, XXXIX) помечены, как и предыдущие, двумя римскими цифрами. Читатель должен был догадаться, что в них поэт предполагал подробно изобразить костюм Онегина, а так как Пушкин по причинам, им ранее изложенным («Всех этих слов на русском нет»), не мог это сделать, то он бросил перо на полустихе. Но перерыва в мысли нет, потому что после слов: «И одевался…» идет слово «Прогулки» («Прогулки, чтенье, сон глубокий…»). Естественная смысловая последовательность сохранена: одевался, чтобы совершить прогулки.

Поскольку в русском языке нет соответствующих понятий, должно либо совсем отказаться от изображения, либо употребить иностранное слово, не отвергая его только на том основании, что оно взято из чужого языка. Используя иностранную лексику в нужных, необходимых случаях, можно обойтись без лишних слов. В противном случае придется терпеть длинноты и все-таки не найти точного слова. С одной стороны, энергия, краткость и точность обозначения, а с другой — нарочитая вялость, длинноты и описательность. Пушкин, таким образом, занимает широкую и гибкую позицию: русская речь, составляя основной словесный фонд, обогащается новыми, в том числе иностранными, понятиями.

Ему, однако, милее разговорная русская речь… И все-таки при всей прелести галлицизмов Пушкин создает поэтический язык, основываясь на правильной русской речи. Он спешит отвести упрек к письму Татьяны, в котором галлицизмы широко употребляются. Тут возникает прямая отсылка к поэме «Руслан и Людмила»…

Пушкин не избегает иностранного слова, если оно уместно. Он приемлет и галлицизмы, усвоенные языком. Но ему чужды жеманная русская речь или высокопарная риторика. Они выдают такие человеческие свойства, к которым Пушкин относится иронически. После сентиментальных размышлений Ленского («Буду ей спаситель…» и т. д.) следует убийственно краткое резюме:

Всё это значило, друзья:
С приятелем стреляюсь я.




Оставить комментарий или два